EN
RU
UA
В современном мире ни один из монархов Европы не критичен в рамках режимов, над которыми они якобы «царствуют».
Европейские монархи приходят и уходят, но американские СМИ — без сомнения, во многом из-за того, что британцы говорят и пишут по-английски — следят за британской монархией более внимательно, чем другие. Американским экспертам было нечего сказать, когда король Испании Хуан Карлос отрекся от престола в 2014 году после скандала с хищениями. Но прошло всего несколько часов со дня смерти королевы Елизаветы II, а спекуляций о будущем британской монархии было уже предостаточно. Хейс Браун из MSNBC пишет на этой неделе, например, что Елизавета поддерживала приходящий в упадок институт, но «вполне вероятно, что [новый король Карл III] и его вероятный преемник, принц Уильям, будут наблюдать распад самой монархии».
Посмотрим.
Но в одном Браун бесспорно прав: «Колеса государства будут продолжать вращаться без нее». Конечно, будут. В современном мире ни один из монархов Европы не критичен в рамках режимов, над которыми они якобы «царствуют».
Действительно, сам факт того, что мы говорим о «государстве» как о чем-то отличном от монарха, иллюстрирует важнейший факт об отношениях между монархами и государством в современном мире: государства превзошли и заменили монархов как истинный источник юридической и военной власти в пределах соответствующих территорий. Современные государства впоследствии расширили эту власть далеко за пределы того, о чем мечтали даже самые амбициозные монархи прошлых веков. Впрочем, здесь есть ирония. В Европе сами монархи превратили суды и военные институты в огромные государства, которые мы знаем сегодня. Однако в процессе монархи потеряли контроль над этими все более громоздкими и бюрократическими институтами. В конце концов, монархи стали придатками государства, а не наоборот, как изначально предполагалось монархами. Все это произошло еще до появления демократических государств. К девятнадцатому веку старая модель частного династического правления была опрокинута государственной машиной, как демократической, так и нет.
Монархия до государства
Конечно, современные монархии не следует путать с монархиями, существовавшими до возвышения государства в шестнадцатом и семнадцатом веках.
В конце концов, догосударственные монархи были по сути частными землевладельцами, чей доход в значительной степени зависел от ренты, взимаемой с их частных владений. Эта рента не обязательно собиралась в денежной форме, и денег часто не хватало. Но эти землевладельцы тем не менее собирали ресурсы — в виде урожая, воинской повинности или других натуральных платежей — с тех, кто пользовался их землями. Однако в этой среде не существовало «суверенного» института, осуществляющего монополию на средства принуждения, и система была по существу системой частного права. Это была, как выразился Джозеф Стрейер, система «общественной власти в частных руках и военной системы, в которой значительная часть вооруженных сил обеспечивается частными контрактами». Эти контракты сводились, как Хендрик Спрюйт описывает это, к «правлению личными связями». Соглашения о несении воинской службы, например, были предметом обещаний, данных конкретным лицам. Если эти люди умирали, контракты становились недействительными.
Правящие династии были не постоянными безличными государственными институтами, а сетями, скрепляемыми семейными узами и личными отношениями. Территории, на которых они претендовали на некоторую долю собственности, часто менялись. Не было ощущения территориальной нации. Короли, правившие этими территориями, очень часто занимались делами лично. Эти короли лично заседали в судах, рассматривая дела. Они лично руководили военными кампаниями, чтобы обезопасить свою собственность от других.
Когда обязанности и земли короля становились слишком многочисленными, чтобы лично уделять им внимание, с ними можно было справиться с помощью соглашений, клятв и контрактов с другими принцами в сложной сети вассальной зависимости, известной как феодализм. Это делало их локальными и зависимыми от децентрализованного сотрудничества и переговоров. Но, опять же, это не давало монархам бесспорной монополии в пределах своих земель. Многие могущественные короли были вассалами других королей и принцев. Это естественным образом ограничивало власть королей и мешало им осуществлять то, что мы сегодня назвали бы государственными прерогативами.
Возвышение государства
Однако к позднему средневековью некоторые из этих принцев стали достаточно богатыми, чтобы отказаться от необходимости заключать неудобные соглашения quid pro quo (услуга за услугу) с другими принцами. Увеличение излишков продовольствия и доступность наличных денег означали, что более богатые короли и принцы могли напрямую платить как за солдат, так и за другие военные припасы. Местная знать могла быть подкуплена. Платные налоговые агенты, непосредственно лояльные королю, могли быть отправлены для сбора доходов. Война также стала более дорогой, а это означает, что самые богатые принцы и короли стали сравнительно более эффективными в подчинении менее богатых конкурентов. Короли начали консолидировать больше земель и больше власти.
Это значительно изменило правила игры. По мере того, как короли становились более богатыми, их богатство поддерживало растущее количество клерков, солдат, судей и чиновников, доходы которых напрямую зависели от короля. Этих платных бюрократов стало так много, что королям приходилось даже давать должности многим людям, не входившим в ближние круги монархии. Теперь появился новый класс людей, доходы которых зависели от короля, но у которых, тем не менее, были свои интересы, свои семьи и свои планы.
Это представляло опасность для самих монархов. Король предоставил этим агентам зарождающегося государства некоторую долю власти. Что, если бы они использовали эту власть для продвижения своих собственных целей и фаворитов? Эти люди потенциально могут подорвать способность короля собирать доходы, увеличивать армии или навязывать «закон и порядок». Действительно, к 1640-м годам некоторые сторонники испанского монарха опасались, что растущая испанская бюрократия может в конечном итоге «сделать самого короля излишним».
Тем не менее, монархи все равно продвигались вперед. К семнадцатому веку они собирали огромные постоянные армии и строили громадные военные сооружения, способные противостоять новому оружию, приводимому в действие порохом. Времена личного командования армиями давно прошли. Как заметил Дж.Х. Эллиотт, центральное значение этой новой бюрократии, возможно, хорошо иллюстрирует эволюция монархов из людей, которые ехали верхом на битву, в людей, подобных испанскому Филиппу II, который «проводил свой рабочий день за своим столом, окруженный грудами документов».
Растущее государство означало растущую груду документов для управления им. Но, в конце концов, государство сокрушит самих монархов. По словам Мартина ван Кревельда, к концу пятнадцатого века правители и их подданные уже осознавали идею о том, что внутри государства существует механизм, отдельный от монарха. Возникла новая лексика: такие фразы, как «корона», «государство» и «содружество», стали обозначать то, чем король не столько правил, сколько служил ему. Королям больше не разрешалось просто заниматься своими частными владениями. Это был, как выразился Спрюйт, «качественный переход от личного правления к государственной власти». Иными словами, мы можем описать это как переход от частного землевладельца к государственному агенту.
Монархи поглощаются государством
К концу восемнадцатого века, отмечает ван Кревельд, государство «уже не тождественно личности правителя… Выросшее из инструментов, помогавших монархам превратиться в абсолютных правителей, государство обрело собственную жизнь».
Не случайно это стало, пожалуй, наиболее очевидным в королевствах с сильнейшими государствами того периода: Англии и Франции. Например, в Англии восставшие во время Английской революции не только отрубили королю голову, но и упразднили монархию вообще. Это было сделано не в результате массовых беспорядков, а с согласия представителей английского государства в парламенте. Другими словами, парламентарии совершенно ясно дали понять, что именно «народ» (который, как утверждалось, представляет парламент) определяет «содружество». Роль короля заключалась в том, чтобы просто предлагать определенные услуги. Со временем парламент восстановил монархию, но урок был усвоен. В 1688 году парламент снова вмешался, чтобы заменить одного короля другим, который больше нравился парламенту.
Во Франции революционеры расширили ту же тему. Десятилетиями ранее король Людовик XIV много лет трудился над созданием самого большого, богатого и могущественного государства в Европе. Затем инструменты этого государства были обращены против собственной династии Людовика. Людовик сказал больше, чем он знал, когда размышлял на смертном одре: «Я ухожу, но государство будет жить всегда». Прапраправнук Людовика Людовик XVI мог бы сказать то же самое на эшафоте.
После этих кризисов стало совершенно ясно, что ни Англия, ни английское государство не являются собственностью короля или его династии. То же самое было ясно и с остатками монархии во Франции. Действительно, монархии по всей Европе оказались в похожей ситуации. Это произошло за десятилетия до того, как эти монархи были заменены демократическими республиканскими режимами. К тому времени королевское правление уже во всем, кроме названия, было заменено государственными режимами различных типов. Сегодня многие государства Европы терпимо относятся к институциональным монархиям. Мужчины и женщины из этих институтов теперь часто становятся вдохновителями во время войны. Или их можно использовать для публичной поддержки государства против его врагов, как, например, когда король Испании Фелипе вмешался, чтобы осудить каталонских сепаратистов. Националисты часто превозносят монархов как символы «национального единства». В этом мы не находим и следа того, чем воображали себя монархи во времена династического правления. Оно исчезло много веков назад.
Перевод: Сидор Пожилых
Оригинал: How Monarchs Became Servants of the State
the most popular
