April 23, 2024

Да, анкапы — анархисты

Share this material in social media

Данный текст — немного отредактированный перевод видео Yes, Ancaps Are Anarchists с канала “Springtime of Nations”. Авторский вариант транскрипта видео доступен на сайте springtimeofnations.org.

Перевод: Сидор Пожилых

Канал: Рыночек порешает

Канал директора Free Economy Institute

Если вы когда-нибудь видели, как социалисты говорят об анархо-капитализме, вы, вероятно, заметили, что они очень настойчиво утверждают, что это не форма анархизма. Часто они даже отказываются писать это слово без выделения кавычками частицы «анархо».

Их аргумент заключается в том, что анархизм исторически относится к идеологии, которая выступает за насильственную коллективизацию или перераспределение частной собственности и рассматривает традиционно организованный частный бизнес как эквивалент государства или даже хуже его.

Так правы ли они в этом утверждении? Внимание, спойлер: нет! Проведя массу исследований, я собрал довольно полное объяснение того, почему это именно так. Так что усаживайтесь поудобнее и наслаждайтесь! Сегодняшняя тема: история анархизма.

Итак, прежде чем мы перейдем к делу, я должен отметить, что любой вопрос, который можно сформулировать как «является ли X Y», зависит от определений X и Y, которые не являются объективными фактами. Язык — это просто инструмент для общения, а слово «анархизм» — это просто звук, который я издаю своим обезьяньим ртом, чтобы донести какую-то мысль до вас, других обезьян.

Если я скажу вам, что под словом «анархист» я подразумеваю человека, который смотрит «Евангелион», то, возможно, вам будет разумнее просто принять это и использовать другое слово для обозначения политической идеологии, по крайней мере, в контексте этого конкретного разговора.

Что значит имя? Роза пахнет розой,
Хоть розой назови её, хоть нет.

Шекспир, «Ромео и Джульетта» (пер. Б. Пастернака)

Идеи анархо-капитализма не становятся более или менее справедливыми или правильными от того, обозначаете ли вы их как «анархизм» или нет. Так что, думаю, мы решили эту проблему. Шучу.

Хотя слово само по себе является вопросом семантики, существуют фактические разногласия по поводу истории, которая его окружает. Если вы спросите об этом среднестатистического анархо-коммуниста, он сделает вид, что анархизм с самого начала был коллективистским, и все с этим соглашались до 1950-х годов, когда Мюррей Ротбард случайно начал называть себя анархистом. Как я объясню дальше, на самом деле все было совсем не так.

По мере углубления в историю станет ясно, что значение слов естественным образом меняется со временем, и это то, что постоянно упускают из виду социалисты, называющие себя «анархистами», когда делают вид, будто «Но ведь Прудон называл себя социалистом!» — это сокрушительный аргумент.

По иронии судьбы, те же самые люди часто очень расстраиваются, когда кто-то называет фашистов социалистами, хотя фашисты использовали этот термин гораздо позже, чем анархисты-индивидуалисты, и если забыть о ярлыках и смотреть исключительно на экономическую политику, взгляды большинства фашистов были гораздо ближе к современному социализму, чем взгляды кого-то вроде Бенджамина Такера.

Но я отвлекаюсь. История анархизма. Поехали.

Зарождение анархизма в Европе

Первое зафиксированное употребление слова «анархизм» в английском языке относится к 1642 году, когда началась Гражданская война в Англии. В данном случае речь не шла о политической идеологии, никто не называл себя анархистом. Это слово использовалось как уничижительное, вероятно, сторонниками короля Карла для обозначения парламентариев, которые, по их мнению, восставали против короля. По сути, они называли их «сторонниками безвластия и хаоса».

Пьер-Жозеф Прудон

Только спустя 200 лет во Франции Пьер-Жозеф Прудон начал использовать слово «анархизм» для описания своей идеологии. Он был первым, кто сделал это, и стал отцом анархизма. В своем эссе 1840 года «Что такое собственность?» Прудон определил анархию как отсутствие господина или суверена, написав:

Ни наследственность, ни избрание, ни всеобщее голосование, ни превосходные качества суверена, ни санкция религии и времени не могут сделать королевскую власть властью законной. В какой бы форме она ни проявлялась, в монархической ли, олигархической или демократической, во всяком случае королевская власть, власть человека над человеком, нелепа и беззаконна.1

Очевидно, что ни один анархо-капиталист не станет с этим спорить. Если бы вы попросили анкапа дать определение анархии, он, вероятно, сказал бы нечто очень похожее: общество без государства. И все же те самые коллективистские анархисты, которые так яростно осуждают ротбардианство, как правило, гораздо охотнее принимают Прудона как «отца анархизма». Почему так?

По сути, все сводится к утверждению, которое Прудон делает в том же эссе в ответ на название своей работы: «Собственность — это кража!». На первый взгляд, это звучит совершенно противоположно ротбардианской точке зрения, не говоря уже о самопротиворечии. То есть как собственность может быть кражей, если понятие кражи обязательно предполагает идею собственности?

И все становится еще сложнее, когда Прудон в более поздней работе под названием «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» провозглашает «Собственность — это свобода!», но при этом продолжает придерживаться линии «Собственность — это кража». Так что же здесь происходит? Считает ли Прудон, что свобода — это кража? Ну, не совсем так.

Собственность — кража или свобода?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны понять, что Прудон — француз. И из этого вытекают два очень важных следствия.

Во-первых, это означает, что он принадлежит к традиции континентальной философии, поэтому, подобно Ницше, Гегелю и Фуко, он склонен писать несколько поэтично, иногда даже в ущерб ясности.

Во-вторых, во Франции XIX века и в Европе в целом часть земли по-прежнему принадлежала аристократам, которые приобрели свои земли, а значит, и богатство, не путем гомстединга или добровольных сделок, а будучи частью государства.

Таким образом, собственность действительно была «кражей» в прямом ротбардианском смысле, по крайней мере, эта собственность. То есть это была земля, украденная у крестьян, которые ее обрабатывали, классом потомственной знати, образовавшей средневековое государство.

Эти права на землю были справедливо отменены во время Французской революции 1789 года, но позже частично восстановлены. К 1840-м годам, когда Прудон написал «Что такое собственность?», французское общество вновь начало проявлять недовольство таким положением дел.

Итак, собственность, которую Прудон отождествлял со свободой, в принципе не тождественна собственности, которую он отождествлял с кражей или грабежом, но он считал, что на практике эти два понятия смешались, и суть его политической идеологии, которую он назвал «анархизмом», заключалась в попытке эти два понятия разделить. В книге «Что такое собственность?» Прудон прямо заявляет об этом, выражая свое согласие с другим философом, Пьером Леру, утверждая:

…есть собственность и собственность, — одна хорошая, другая плохая. Теперь, поскольку уместно называть разные вещи разными именами, если для первой мы оставим имя «собственность», то вторую мы должны называть кражей, ограблением, разбоем. Если же мы, напротив, оставляем название «собственность» для последней, мы должны обозначать первую термином «владение» или каким-либо другим эквивалентом; в противном случае мы столкнемся с неприятной синонимией.2

Когда классический либеральный экономист Жером-Адольф Бланки написал Прудону, что он хочет отменить не собственность, а злоупотребление собственностью, Прудон в основном согласился, написав:

Господин Бланки признаёт, что собственность создаёт массу злоупотреблений, злоупотреблений вопиющих. Я со своей стороны называю собственностью всю сумму злоупотреблений. Как для меня, так и для него собственность есть многоугольник, углы которого нужно обломать, но г. Бланки утверждает, что после этого многоугольник останется всё же многоугольником (гипотеза, принятая в математике, хотя и не доказанная), я же со своей стороны полагаю, что фигура эта будет кругом.3

Немного странно, что он сказал это, а затем продолжил словами «Собственность — это свобода», но это было за некоторое время до того, как он написал работу «Система экономических противоречий», поэтому за это время он, вероятно, изменил свое мнение о том, можно ли спасти термин «собственность».

Не только Прудон был обеспокоен противоречиями общества того времени, и действительно, напряженность вскоре выльется в революцию 1848 года во Франции, которая была частью более масштабной «Весны народов» — серии либеральных революций в Европе. Революция, которую поддерживали и Прудон, и его «заклятый друг», классический либеральный экономист Фредерик Бастиа, вновь отменила дворянские титулы. Но в том же году началось зарождение другой идеи, которая станет смертельным врагом анархизма Прудона, — коммунизма.

Коммунизм — религия нищеты и рабства

Хотя Карл Маркс и испытал влияние эссе Прудона «Что такое собственность?», в 1847 году он отверг идеи Прудона и написал целое эссе с нападками на него под названием «Нищета философии». В следующем году, на фоне революций, Маркс и Энгельс опубликовали «Коммунистический манифест». Прудон несколько раз уточнял свое утверждение «собственность — это кража», осуждая коммунизм. В 1849 году, через год после «Весны народов» и публикации «Коммунистического манифеста», Прудон публикует «Исповедь революционера», где размышляет о своем участии в революции и несколько уточняет свою позицию. В этом документе он заявил:

В своих первых мемуарах, нападая на установленные порядки с фронта, я, например, сказал: Собственность — это кража! Это был протест, так сказать, в знак облегчения против ничтожества наших учреждений. Ничем другим я тогда не был занят. Кроме того, в мемуаре, в котором я доказывал, как А плюс Б, это потрясающее положение, я позаботился о том, чтобы выразить протест против любого коммунистического вывода.4

Действительно, позже один из американских последователей Прудона, анархист по имени Бенджамин Такер, о котором речь пойдет позже, разъяснит позицию Прудона, в несколько более легкой для понимания форме, поскольку он не был французом:

Многих, кто не знает о Прудоне ничего, кроме его заявления о том, что собственность — это кража, вероятно, удивит тот факт, что он был, возможно, самым ярым ненавистником коммунизма, когда-либо жившим на этой планете. Но кажущаяся непоследовательность исчезает, когда вы читаете его книгу и обнаруживаете, что под собственностью он понимает просто юридически привилегированное богатство или ростовщическую власть, а вовсе не владение рабочим своими продуктами.5

Мы вместе с Прудоном считаем, что коммунизм — это религия нищеты и рабства: в основе его лежит сам принцип большинства, и «Liberty» живет для того, чтобы вести с ним борьбу.6

Кредитование и ссудный процент

В первой цитате вы заметите, что Такер, как и Прудон, считал, что ростовщичество, или взимание процентов за ссуды, не должно существовать. Разве это не противоречит взглядам современных анархо-капиталистов? Что ж, это противоречит нашим прогнозам о том, как будет выглядеть безгосударственное общество, но не нашим основным рецептам того, каким должно быть такое общество.

Другими словами, Прудон и Такер не выступали за насильственное запрещение ростовщичества, а считали, что оно естественным образом исчезнет, когда будут ликвидированы привилегии, предоставляемые государством.

В своей дискуссии с Фредериком Бастиа на эту тему Прудон пояснил: «процент… не является ни преступлением, ни правонарушением»7 и далее сказал:

…это фундаментальное отрицание процента не уничтожает, на наш взгляд, принципа — права, если хотите, — который порождает процент и который позволяет ему существовать до сих пор, несмотря на его осуждение светской и церковной властью. Таким образом, реальная проблема, стоящая перед нами, заключается не в том, чтобы установить, является ли ростовщичество per se незаконным (в этом отношении мы придерживаемся мнения Церкви), и не в том, имеет ли оно оправдание для своего существования (в этом вопросе мы согласны с экономистами). Проблема заключается в том, чтобы придумать способ устранения злоупотреблений без нарушения права — одним словом, способ разрешения этого противоречия.8

Кстати, если вы не знакомы с этими дебатами, я настоятельно рекомендую ознакомиться с комментариями к ним Родерика Лонга9.

В один из моментов их обмена мнениями Бастиа похвалил Прудона за то, что тот «сокрушил коммунизм»10. Сегодня Бастиа считается одним из величайших умов классического либерализма, и весьма примечательно, что, несмотря на яростные разногласия по поводу того, будут ли проценты по займам в конечном итоге существовать на свободном рынке, они вполне дополняли друг друга и, похоже, считали, что в основе своей находятся на одной стороне.

Вероятно, это в большей степени относится к величайшему ученику Бастиа, Густаву де Молинари, который был первым классическим либералом, выступавшим за полную безгосударственность. Как и Бастиа, Молинари критиковал Прудона по поводу процентов, но также писал Прудону, приглашая его опубликовать некоторые из своих работ в журнале Молинари.

В любом случае, впоследствии Бенджамин Такер изложил это более простым языком, отвечая Оберону Герберту, британскому мыслителю, который впервые ввел термин «волюнтарист». Герберт не причислял себя к анархистам, но его позиции были очень близки к позициям Прудона и Такера, и он часто писал для журнала Такера. Такер сказал:

Оберон Герберт в своей газете «Free Life» спрашивает меня, как я оправдываю кампанию против права людей давать в долг и брать взаймы. Я отвечаю, что не оправдываю такую кампанию, никогда не пытался оправдать такую кампанию, не выступаю за такую кампанию, более того, я ярый противник такой кампании. В свою очередь, я спрашиваю мистера Герберта, как он обосновывает свое очевидное приписывание мне желания видеть такую кампанию.

Правда, я ожидаю, что кредитование и заимствование исчезнут, но не в результате отказа от права давать в долг и занимать. Напротив, я ожидаю, что они исчезнут в силу утверждения и осуществления права, которое сейчас отрицается, а именно права использовать свой собственный кредит или свободно обменивать его на чужой, таким образом, чтобы тот или иной кредит мог выполнять функцию средства обращения, без уплаты какого-либо налога за эту привилегию.11

Жалоба анархизма

Почти то же самое он пишет в ответ другому читателю своего журнала «Liberty»:

Ни один анархист не оспаривает, что совершенно законно… брать в долг… на тех условиях, которые могут быть согласованы на свободном рынке. Анархизм жалуется на то, что рынок не свободен и что сделки, совершаемые на нем, неизбежно осквернены несправедливостью. В настоящее время, если молодой человек берет в долг, будь то у кухарки или у банка, условия договора диктуются ему в ущерб, благодаря юридической привилегии или монополии, которой пользуется банк.12

Как и многие современные анархо-капиталисты, Прудон призывал к контролируемому процессу политических реформ и переходу к безгосударственности в результате революционного захвата государства. В своем эссе «Государство: его природа, цель и предназначение» Прудон поясняет, что этот процесс должен включать в себя рыночные и налоговые реформы, и осуждает идею «выжимания денег из богатых» и увеличения общего налогового бремени, размышляя о революции 1848 года:

Февральская революция поставила два главных вопроса: один экономический — о труде и собственности, другой политический — о правительстве или государстве.

По первому из этих вопросов социалистическая демократия в основном согласна. Они признают, что речь не идет о конфискации и разделе имущества или даже о его выкупе. Речь также не идет о бесчестном обложении богатых и имущественных классов дополнительными налогами, которые, нарушая принцип собственности, признанный конституцией, только перевернут общую экономику и ухудшат положение пролетариата.

Экономическая реформа состоит, с одной стороны, в том, чтобы открыть ростовщический кредит для конкуренции и тем самым заставить капитал потерять свой доход, — иными словами, определить в каждом гражданине в одинаковой степени способности рабочего и капиталиста; с другой стороны, отменить всю систему существующих налогов, которые падают только на рабочего и бедняка, и заменить их единым налогом на капитал, как страховой взнос.

Благодаря этим двум великим реформам социальная экономика перестраивается сверху донизу, коммерческие и промышленные отношения инвертируются, а прибыль, которая сейчас гарантирована капиталисту, возвращается к рабочему. Конкуренция, теперь анархическая и подрывная, становится соревновательной и плодотворной; рынки больше не нужны, работнику и работодателю, тесно связанным между собой, нечего больше бояться застоя или перебоев. На основе старых институтов, упраздненных или возрожденных, устанавливается новый порядок.

…Итак, мы утверждаем, и пока мы одни утверждаем, что с экономической революцией, о которой уже не спорят, государство должно полностью исчезнуть…13

В этом отрывке вы заметите, что Прудон называет социалистическую демократию согласной с ним, когда говорит, что собственность богатых в целом не должна быть конфискована или облагаться повышенными налогами. Это интересно, поскольку это точно не позиция сегодняшних самоназванных социалистов.

Это отражает тот факт, что на тот момент «социализм» был относительно новым термином, значение которого было очень изменчиво. Прудон использовал термин «социалист» для обозначения общей преданности низшим слоям общества и веры в то, что если его идеи будут воплощены в жизнь, им станет лучше, но впоследствии этот термин стал использоваться иначе.

Он также отождествлял социализм с идеей о том, что некоторые вещи могут и должны находиться в коллективной собственности, если это достигается добровольно. По этому поводу он писал:

Если под социализмом вы подразумеваете социальное право в отличие от индивидуального, я принимаю эту систему как неотъемлемую часть всей системы Человечества; но если вы намереваетесь дать ей преобладание над свободой, я это отрицаю. Это и есть коммунизм.14

Жозеф Дежак

В своем рассказе об истоках фашизма я для простоты назвал Прудона «либертарным социалистом», но он никогда не использовал этот термин по отношению к себе. На самом деле, первым и единственным, кто называл себя либертарианцем во времена Прудона, был Жозеф Дежак.

Несколько иронично, но Дежак был злейшим соперником Прудона и осуждал его индивидуализм. Сначала отождествляя Прудона с термином «анархист», Дежак вскоре стал чаще использовать термин «либертарианец», называя Прудона «умеренным анархистом, либералом, а не либертарианцем»15. В отличие от многих других самоназванных социалистов того времени, Дежак вовсе не был заинтересован в том, чтобы работники оставляли себе продукт своего труда. Вместо этого он утверждал, что экономический вклад человека не имеет никакого значения, и каждый, кто производит что-либо ценное, в любой момент обязан отдать это тому, кто в этом нуждается, бесплатно.

Наверное, не нужно говорить вам, что это мировоззрение паразита. К счастью, это так и осталось маргинальной идеей до конца жизни Дежака. Ни его коммунистические взгляды, ни использование им слова «либертарианец» не прижились. Журнал Дежака, «The Libertarian», просуществовал всего три года — с 1858 по 1861.

Манифест анархизма

И действительно, пока жил Прудон, анархистское движение в целом оставалось относительно близким к его взглядам. Даже те самоназванные анархисты, которые имели некоторые разногласия с Прудоном, часто не расходились с ним в том направлении, которое одобрили бы современные анархо-коммунисты. Например, возьмем Ансельма Бельжарри. Он был автором первого в истории анархистского манифеста, написанного в 1850 году16. Этот документ является первоисточником часто цитируемой фразы «анархия — это порядок, правительство — это гражданская война». Позже эта фраза будет представлена знаменитым символом A внутри O, означающим «анархия» и «порядок».

Что интересно в отношении Бельжарри, так это то, что он фактически не был анархистом в современном понимании, поскольку считал, что государство должно существовать в минимальной форме, лишь защищая жизнь и имущество граждан от внутренних преступников и иностранных армий. Как гласит манифест анархистов:

Среди людей есть только два пункта, по которым не может быть расхождений во мнениях, два пункта, на которых сходится здравый смысл всех сторон, независимо от деталей.

Вот эти два пункта:

Пресечение преступлений против личности и собственности, а также защита территории.

…Так почему же мы должны искать дух-хранитель правительства вне этого вместилища общих стремлений всех? Почему мы должны допускать, чтобы в это зелье, приготовленное для всеобщего здоровья, вносился ингредиент индивидуальных привязанностей?17

Именно так, символ анархии, который сегодня используют коммунисты, возник из цитаты буквального минархиста. Наиболее важным следствием того, что Бельжарри придерживался этой позиции, является то, что она показывает, что ранние анархисты считали, что частная собственность в принципе должна быть защищена, даже государством, если они считали это необходимым.

Далее Бельжарри утверждает, что консерваторы и либералы напрасно боятся социализма, потому что социализм или любая другая доктрина не может коснуться их собственности, если только это не будет санкционировано государством, а значит, бояться нужно именно государства. По его словам:

Таким образом, показано, что социализма как такового следует опасаться не больше, чем любой другой философской доктрины. Установлено, что он может стать опасным только при условии правления. Это сводится к утверждению, что ничто не опасно, если оно не правит; из этого следует, что тот, кто правит, уже опасен или может стать опасным — и строгим следствием этого является то, что нация не может иметь иного врага общества, кроме правительства.18

Бакунин и Первый интернационал

Однако после смерти Прудона в 1865 году название «анархист» начнут присваивать люди с гораздо более серьезными отклонениями от его идеологии, чем минархизм Бельжарри. В 1864 году была создана Международное товарищество трудящихся, позднее ставшее известным как Первый Интернационал — идеологически эклектичный союз групп, связанных с рабочим движением.

Общей темой для всех участников было отождествление с термином «социализм», хотя некоторые члены группы были бы признаны «социалистами» в соответствии с современным определением этого термина, а другие — нет. На первых нескольких конгрессах группы анархисты-прудонисты в основном доминировали в дискуссиях.

В какой-то момент появились бланкисты — последователи Бланки, но не классического либерала Бланки, о котором я говорил ранее, а его младшего брата, который был коммунистом-этатистом, — так или иначе, эти люди выступили с осуждением прудонистов. Но вскоре они были изгнаны с конгресса.

К сожалению, это был не последний раз, когда их пути пересеклись. Перед смертью Прудон назначил своего самого доверенного последователя Густава Шоде душеприказчиком своего имущества и, по сути, ожидал, что тот станет его преемником в качестве следующего калифа анархизма.

Это кажется довольно важным. Почему же никто не слышал о Шоде? Ну, это связано как с бланкистами, так и с анархистом, о котором вы, возможно, слышали — Михаилом Бакуниным. Хотя он никогда не был лично близок с Прудоном, он находился под его влиянием до такой степени, что идентифицировал себя как анархиста, хотя на него, безусловно, повлиял и Карл Маркс.

Бакунин был панславянским националистом, его вдохновляли имущественные нормы русского крестьянства, которые были более коллективистскими и общинными, чем западноевропейские. Однажды он раскритиковал индивидуализм Прудона, написав:

Насколько нелепы идеи индивидуалистов школы Жан-Жака Руссо и прудонианских мутуалистов, которые представляют себе общество как результат свободного договора индивидов, абсолютно независимых друг от друга и вступающих во взаимные отношения только благодаря соглашению, заключенному между людьми. Как будто эти люди упали с небес, принеся с собой речь, волю, оригинальную мысль, и как будто они были чужды всему земному, то есть всему, что имело социальное происхождение.19

Таким образом, Бакунин, по сути, говорит, что ни один человек не живет на острове, налоги — это цена, которую мы платим за жизнь в цивилизованном обществе, и Прудону следует просто переехать в Сомали. Хотя он также иногда утверждал, что является истинным преемником Прудона.

По мере того как Прудон становился старше, его взгляды на собственность становились все яснее, и не так, как нравилось Бакунину. На смертном одре Прудон заявлял:

Я протестую против того, что, критикуя собственность, или, скорее, всю совокупность институтов, стержнем которых является собственность, я никогда не имел в виду ни посягательство на права личности, признанные предыдущими законами, ни оспаривание законности приобретенного имущества, ни подстрекательство к произвольному распределению благ, ни создание препятствий на пути способ свободного и регулярного приобретения недвижимости путем заключения сделок и продажи; или даже запретить или подавить суверенным указом земельную ренту и проценты на капитал.

Я думаю, что все эти проявления человеческой деятельности должны оставаться свободными и добровольными для всех; я бы не допустил никаких других их изменений, ограничений или подавлений, кроме тех, которые естественно и обязательно вытекают из универсализации принципа взаимности и закона синтеза, которые я выдвигаю. Это моя последняя воля и завещание. Я позволяю сомневаться в ее искренности только тому, кто способен солгать в момент смерти.20

Лига мира и свободы

Что ж, очевидно, Бакунин мог солгать в момент смерти, потому что он в основном проигнорировал это и предпочел интерпретировать Прудона как сторонника коллективизации собственности. Теперь, как и следовало ожидать, у душеприказчика Прудона Густава Шоде ничего этого не было. Теперь эти два человека встали на путь столкновения, и это стало очевидным на первых заседаниях как Первого интернационала, так и другой группы с во многом совпадающим членством — Лиги мира и свободы.

Лига мира и свободы была создана в ответ на растущую напряженность в отношениях между Францией и Пруссией и стремилась предотвратить вступление двух держав в войну. Однако на практике они часто заканчивали спорами о случайных вещах, в которых расходились во мнениях. Естественно, одной из таких вещей была собственность.

На втором ежегодном конгрессе организации в Берне в Швейцарии, члены лиги голосовали за то, какой должна быть официальная позиция их группы в отношении коллективизации земель, находящихся в частной собственности.

Опять же, я не совсем понимаю, почему за это нужно голосовать в организации, которая была создана для предотвращения войны между Францией и Пруссией, впрочем это неважно. Шоде вместе с большинством называвших себя анархистами проголосовал против этого предложения о коллективизации, что имело смысл, поскольку в то время «анархист» в основном означал кого-то, кто более или менее придерживался взглядов Прудона.

Однако Бакунин стал лидером новой фракции самопровозглашенных анархистов, которые называли себя «коллективистами». Они голосовали с подобными Карлу Марксу и другим государственным социалистам, за коллективизацию собственности. Однако, к счастью, несмотря на это отступничество, прудонисты все же выиграли голосование. Как Шоде пересказывал в письме:

Мы проделали достаточно хорошую работу в Берне. Я оказался в рукопашной схватке со знаменитым Бакуниным, русским революционером, увлекшим за собой всех коллективистов, или сторонников коллективной собственности. Это новое слово для обозначения старой песни о коммунизме.

Они также далеки от понимания федералистской идеи, которая, расширяя ее и позволяя ей распространяться и выходить за пределы конкретного (конкретное — это истинный реализм), сводит ее к чистой абстракции, химере, неуловимой общности, сентиментальной банальности. Мы боролись со всем этим энергично и непоколебимо, и, одержав полную победу, мы восстановили Лигу мира на серьезном и прочном основании.

Это еще больше усилило раскол между индивидуалистами вокруг Шоде и коллективистами вокруг Бакунина, и привело к сближению Бакунина с Марксом. Действительно, в письме к Марксу вскоре после этого инцидента Бакунин напишет:

…лучше, чем когда-нибудь, я понимаю теперь, до какой степени ты был прав, следуя сам и приглашая нас идти по проторенной дороге экономической революции и резко порицая тех из нас, которые сбивались на тернистый путь либо национальных, либо исключительно политических действий.21

Я делаю теперь то, что ты начал делать уже 20 лет тому назад. С тех пор как я торжественно и публично распрощался с буржуа на Бернском конгрессе, я не знаю другого общества, другой среды, кроме мира рабочих. Мое отечество теперь — Интернационал, одним из главных основателей которого ты являешься. Итак, ты видишь, дорогой друг, что я — твой ученик и горжусь этим.22

К сожалению, несмотря на поражение в голосовании, Бакунин начал вести других анархистов по тому же пути. Переломный момент наступил после того, как Лига мира и свободы не смогла предотвратить франко-прусскую войну, и Франция потерпела решительное поражение.

Вскоре пруссаки осадили Париж, который стал очагом революционных настроений. Это привело к своего рода перевороту в Париже, в результате которого революционеры разоружили небольшой армейский гарнизон и захватили город, разорвав связи с французским правительством и провозгласив новое правительство — Парижскую коммуну.

Парижская коммуна и бланкисты

Руководство Парижской коммуны было еще более идеологически разнообразным, чем Первый интернационал, причем многие даже не обязательно причисляли себя к социалистам, а просто к республиканцам, выступавшим против Французской империи и ее императора Наполеона III.

Крупнейшая фракция избранного совета коммуны была известна просто как «независимые революционеры» и была несколько идеологически расплывчатой. В коммуне состояло несколько анархистов-прудонистов, в том числе и сам Шоде, но они были в меньшинстве и дезорганизованы фракцией, которая ненавидела их больше всего: бланкистами.

Частью бланкистской идеологии было формирование тайных ячеек, готовых насильственно свергнуть правительство, когда придет время, а прудонисты просто не думали об этом. Поэтому, естественно, когда бланкисты увидели свой шанс, они начали работать над тем, чтобы взять под контроль Коммуну, и оказали непропорционально большое влияние на ее программу.

Кроме того, так уж случилось, что в то время их было больше в Париже, и поскольку город был окружен сначала прусской армией, а затем и французской, подкрепления прудонистов из других частей Франции не смогли прийти на помощь Шоде.

Поэтому, естественно, за несколько дней до того, как Коммуна была разгромлена французской армией, бланкисты решили воспользоваться этой возможностью, чтобы обезглавить анархистское движение. Они ложно обвинили Шоде в шпионаже на французское правительство и казнили его. Последними словами Шоде были «Я покажу вам, как умирает республиканец!», а затем несколько возгласов «Да здравствует республика!», когда бланкисты несколько раз выстрелили в него.

Итак, как вы думаете, что сделал Бакунин, когда узнал об этом? Несомненно, он осудил это возмутительное убийство своего товарища-анархиста этатистами, не так ли? Нет! Он, по сути, сказал, что Шоде получил по заслугам. На следующих собраниях Первого интернационала Бакунин объединился с единомышленником, бельгийским анархистом-коллективистом по имени Сезар Де Пап, и принялся убеждать анархистскую фракцию в том, что Шоде, избранный Прудоном преемник, искажал взгляды Прудона и даже подделывал документы.

Эта пропагандистская кампания против лишенных отныне лидера анархистов-индивидуалистов оказалась очень эффективной, и вскоре даже французские и бельгийские анархисты, которые когда-то составляли оплот индивидуализма, были либо обращены в коллективизм, либо изгнаны из Международного товарищества трудящихся.

Как только с индивидуалистами было покончено, Карл Маркс с его этатистами ополчились на своих бывших союзников — анархо-коллективистов, и в 1872 году они исключили Бакунина и остальных анархистов из Первого интернационала. Маркс сделал это, используя свое влияние, чтобы созвать следующую встречу в Нидерландах, где, как он знал, Бакунин присутствовать не сможет.

Дело было в том, что Бакунин находился в Швейцарии, будучи объявлен в розыск как во Франции, так и во вновь образованной Германской империи. Итак, Бакунина не было там, чтобы защитить себя, когда они проголосовали за его исключение. Бакунин и Де Пап, по сути, были полезными идиотами для Маркса. После этой чистки анархисты-коллективисты все-таки сформировали свою собственную организацию под названием Конгресс в Сент-Имье в Швейцарии.

Конгресс в Сент-Имье

Здесь я хочу упомянуть, что, хотя Бакунин и его последователи были коллективистами, они не были коммунистами. Они отвергали лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Он был предложен Карлом Марксом, а до него — Жозефом Дежаком. Истинные экономические взгляды Бакунина были несколько расплывчатыми, но они были довольно близки к тому, что позже стало известно как «синдикализм» — идея о том, что группы рабочих и крестьян должны коллективно владеть своими собственными фабриками и фермами и заниматься торговлей с другими аналогично организованными группами рабочих и крестьян.

Однако последователи Бакунина постепенно отошли от этой точки зрения в течение следующих четырех лет, и когда Бакунин умер в 1876 году, европейский анархизм еще дальше отошел от своих прудонистских истоков. На собрании 1877 года итальянская секция Конгресса в Сент-Имье, возглавляемая человеком по имени Эррико Малатеста, объявила о своей приверженности тому, что они называли «анархо-коммунизмом» — идеологии, вдохновленной учением одного из злейших врагов Прудона, Жозефа Дежака. Поскольку Бакунин теперь был мертв и не мог возразить им, они убедили большинство других анархо-коллективистов последовать их примеру, а затем приступили к роспуску Конгресса: последний смертельный удар по старому европейскому анархистскому движению, формировавшемуся вокруг Прудона.

Такова удручающая трагедия европейского анархизма. Прудон потратил 25 лет, с 1840 по 1865 год, на создание движения, которое, хотя и не совсем соответствовало современному анархо-капитализму, было довольно близко к нему. Затем в течение следующих 12 лет оно полностью развалилось, скатившись сначала в коллективизм, а затем — в откровенный коммунизм, прежде чем его основная организация была полностью распущена. Движение прошло путь от близости к Густаву де Молинари (хотя и будучи несогласным с ним по поводу процентов) до близости к Карлу Марксу (расходясь с ним во мнениях о точных сроках избавления от государства).

По ту сторону Атлантики

Но пламя не погасло! По ту сторону Атлантики, в Америке, молодой анархист по имени Бенджамин Такер с тревогой наблюдал за распадом европейского анархистского движения и решил сделать все возможное, чтобы исправить положение. Такер не судил Бакунина так строго, как я, но он испытывал глубокое презрение к самозваным «анархо-коммунистам», полностью извратившим анархизм Прудона. В 1881 году, в возрасте 27 лет, Такер начал издавать анархистский журнал «Liberty», в котором он и многие другие очень эффективно отстаивали взгляды изначального движения анархистов.

Бенджамин Такер и американский анархизм

В основном американскую аудиторию Такера нелегко было склонить к коллективизму, отчасти, как заметил бы Карл Маркс, из-за разницы в контексте между Америкой и Европой. В то время как в Европе сосредоточилось множество богатств и земель, унаследованных непосредственно от феодализма, в Америке были огромные участки ранее никому не принадлежавшей дикой природы, на которые претендовали и которые заселяли относительно бедные люди, сколотившие свои состояния путем добровольных сделок.

Хотя, конечно, государство допускало множество злоупотреблений, таких как рабство и геноцид коренных американцев, Америка явно была в большей степени чистым листом, чем Европа. Таким образом, прудоновские «хорошая собственность» и «плохая собственность» переплелись здесь гораздо меньше, чем в Европе.

Такер также рассматривал анархизм как логическое завершение и результат лучших идей Американской революции, вплоть до своей знаменитой колкости: «Анархисты — это просто непуганные демократы-джефферсонианцы. Они верят, что „лучшее правительство — это то, которое управляет меньше всего“, а то, что управляет меньше всего, вообще не является правительством»23.

В том же отрывке Такер продолжает отстаивать систему конкурирующих частных охранных организаций таким же образом, как это делал Ротбард, или, точнее, Ротбард защищал бы что-то подобное так же, как это делал Такер. Такер пишет:

Даже в простой полицейской функции защиты личности и собственности они отказывают правительствам, поддерживаемым обязательным налогообложением. Защиту они рассматривают как нечто, обеспечиваемое, пока это необходимо, добровольным объединением и сотрудничеством в целях самообороны, или как товар, который можно приобрести, как и любой другой товар, у тех, кто предлагает лучший товар по самой низкой цене. По их мнению, это само по себе является нападением на индивида — заставлять его платить или подвергаться защите от нападения, о которой он не просил и которой не желает24.

Тем не менее, как и Прудон, Такер считал анархизм движением, в своей основе связанным с рабочим классом в его стремлении устранить законные привилегии и монополии, что, по его мнению, приведет к ликвидации процента и созданию более эгалитарного общества, благоприятного для рабочих. Как он выразился: «Laissez Faire был очень хорошим соусом для гусыни — труда, но был очень плохим соусом для гусака — капитала. Но как исправить это несоответствие, как подать этого гусака под таким соусом, как поставить капитал на службу предпринимателям и рабочим по себестоимости или без ростовщичества, – вот в чем была проблема»25.

По этой причине Такер продолжал считать себя социалистом. Помимо того, что он считал, что свободный рынок устранит ростовщичество, он также полагал, что он в значительной степени устранит ренту. Это часто приводится современными фальшивыми анархистами как «доказательство» того, что его взгляды несовместимы с современным анархо-капитализмом. Но опять же, когда вы вникаете в специфику его взглядов, это не подтверждается. В беседе с одним из читателей «Liberty» с псевдонимом «Эгоист», Такер объясняет, почему, по его мнению, арендная плата не возникнет или, по крайней мере, будет менее распространена при анархии свободного рынка.

Переписка очень длинная, но подведем итог: он говорит, что стоимость найма человека или частной охранной компании для защиты участка земли часто превышает стоимость арендной платы, которую вы могли бы взимать за землю, и поэтому пытаться взимать с людей арендную плату было бы невыгодно.

Он говорит, что люди могут делать это сейчас потому, что государство существует и субсидирует заочное владение, бесплатно защищая землю каждого с помощью полиции. Современные анархо-капиталисты склонны не соглашаться с этой аргументацией, но, как и в случае с позицией его и Прудона по поводу процента, это сводится к различным экономическим прогнозам относительно свободного рынка.

Такер действительно надеялся, что все сложится именно так, но это та же позиция, которой придерживаются наши леволибертарианские друзья из C4SS, и хотя они, как и Такер, не любят называть себя «капиталистами» по этим причинам, они не рассуждают о том, что анкапы не являются настоящими анархистами, как это делают современные коммунисты. Следует также отметить, что Такер владел несколькими участками земли, личным домом, а также книжным магазином «Unique Books» в Нью-Йорке. Такер управлял этим книжным магазином как частным предприятием для получения прибыли, и там был по крайней мере один сотрудник, которому он платил зарплату.

Черный интернационал

Такер также стремился установить связи с остатками анархистского движения в Европе и за ее пределами. В том же 1881 году, когда он начал работу над «Liberty», в Лондоне была основана новая международная анархистская организация — Международное товарищество рабочих, или Черный интернационал.

Во втором номере «Liberty» Такер приветствует новую организацию с оптимизмом и решимостью не позволить ей пойти по пути Первого Интернационала. Он писал в «Liberty»:

Важной особенностью этого воссоздания Интернационала является тщательное соответствие его нового плана организации строго анархическим принципам. Были приняты все меры, чтобы избежать даже видимости власти и обеспечить наибольшую свободу составным частям ассоциации. Хорошо! В свободе — сила. Отныне Интернационал защищен от разрушения изнутри из-за амбиций или извне из-за недоброжелательности26.

Хотя она была основана в Лондоне, большая часть силы новой группы сосредоточилась в Америке. Однако оптимизм Такера вскоре развеялся, когда Черный интернационал начал поддаваться коммунизму. Одним из главных архитекторов этого движения был заклятый враг Такера, Иоганн Мост.

Иоганн Мост и чикагские анархисты

Поначалу немецкий политик-марксист, Мост стал называть себя анархистом, что привело к его исключению, а не добровольному выходу из марксистской партии Германии, СДАП, за год до того, как Такер начал публиковать «Liberty».

Вскоре после этого Мост эмигрировал в Чикаго, где стал ядром так называемого «анархо-коммунистического» движения в Америке. Его ученики состояли в основном из немецких иммигрантов в Чикаго, и они постепенно начали захватывать Международное товарищество рабочих. В то время наблюдатели говорили о расколе между «бостонскими анархистами» Такера, которые были индивидуалистами, и «чикагскими анархистами» Моста, которые были коммунистами. Как позже опишет отношения между ними Такер: «Джон Мост говорил — и я понимаю, что большинство коммунистов с ним согласны, — что в ночь революции первым номером в программе будет резня „такеритов“».

Такер даже выпустил несколько номеров «Libertas» — немецкоязычной версии «Liberty», чтобы конкурировать с газетой Моста «Freiheit» среди немецкоязычных жителей Чикаго, но она не снискала большой популярности. Мост продолжал разваливать Международное товарищество рабочих своей авантюрной пропагандой бунтов и убийств, кульминацией которых стала Хеймаркетская бойня 1886 года, во время которой банда Моста вступила в вооруженное столкновение с бандой, называвшей себя «полицией». Это привело к смертному приговору для семи видных чикагских анархистов и полному подавлению анархистской деятельности.

После этого инцидента Такер ответил в «Liberty» на предложение о том, что его движение должно перестать называть себя «анархистским», чтобы дистанцироваться от бросающих бомбы коммунистических террористов. Такер был непреклонен в том, что они должны стоять на своем, написав:

Мой товарищ из Уичито-Фолс, мистер Уоррен, заблуждается, когда обвиняет меня в «принятии терминологии класса, с которым не может гармонировать ни один индивидуалист», подразумевая, как я полагаю, под этим классом коммунистов, называющих себя анархистами. Известно ли мистеру Уоррену, что чикагцы и не помышляли принять звание «анархистов» долгое время спустя после того, как начала выходить «Liberty», и что коммунистические анархисты Европы не называли себя так почти сорок лет после того, как Прудон впервые в мире использовал это название для обозначения социальной философии?

Прудон был индивидуалистом, и ему и тем, кто в корне согласен с ним, принадлежит, по праву открытия и использования, использование слова «анархия» в научной терминологии. Мы, индивидуалисты, владеем изначальным званием, и мы не собираемся лишаться его из-за первого же выскочки-коммуниста, который заявится с поддельным требованием27.

Несмотря на это упорство, Такер и его друзья действительно экспериментировали с другой терминологией для выражения своих идей. В 1884 году Такер писал в «Liberty», что «мир быстро делится на две школы, авторитаристов и либертарианцев, архистов и анархистов…»28. И после этого он иногда называл себя либертарианцем, хотя предпочитал слово «анархист». Итак, должны ли мы понимать тот факт, что Такер использует термин Дежака «либертарианец», как означающий, что он считает себя на той же стороне, что и Жозеф Дежак? Нет, по нескольким причинам.

Прежде всего, если это еще не ясно, Такер был большим поклонником Прудона, которого Дежак ненавидел. К тому же, хотя Дежак на самом деле не употреблял слово «коммунизм», он явно был коммунистом, а Такер, как я уже показал во множестве цитат, ненавидел коммунизм.

Украл ли Такер у коммунистов слово «либертарианец»?

Итак, украл ли Такер у коммунистов слово «либертарианец»? Можно сказать и так, но здесь есть свои нюансы. Дежак был довольно малоизвестной фигурой, поэтому его использование термина «либертарианец» не прижилось даже среди анархистов, настроенных против собственности. Бакунин, например, не называл себя либертарианцем. Даже Малатеста, самопровозглашенный анархо-коммунист, распустивший Международное товарищество рабочих, не сразу стал использовать это слово.

Согласно «The Anarchist FAQ», который является коллективистским источником, в следующий раз после 1861 года термин был использован коммунистами в 1880 году, когда фраза «либертарный коммунизм» прозвучала на малозначительной региональной конференции во Франции. Вполне возможно, что Такер даже не подозревал об этом. После этого коммунисты не называют себя либертарианцами до 1892 года, когда коммунист по имени Жан Фор возродил газету Дежака «The Libertarian» во французском Алжире. Это было через несколько лет после того, как Такер уже начал использовать этот термин.

Так что, думаю, будет справедливо сказать, что коммунисты в то время не использовали термин «либертарианец», а значит, в соответствии с нормами проживания и использования, он был доступен для гомстединга индивидуалистами-анархистами, то есть настоящими анархистами.

В любом случае Такер продолжал вести праведную борьбу примерно двадцать лет после бунта на Хеймаркете, пока в 1908 году не сгорел его книжный магазин в Нью-Йорке. После этого Такер изрядно устал спорить с миром, полным идиотов, и решил отойти от дел и удалиться во Францию до конца своих дней.

В преклонном возрасте Такер стал менее оптимистичным в отношении перспектив свободного общества, говоря, что десятилетия государственного вмешательства и корпоративизма могут привести к тому, что даже если государство будет упразднено, монополия все равно восторжествует. Однако в том же абзаце своего постскриптума он сказал, что анархистам все равно не следует отдавать предпочтение государственному социализму, потому что общество в любом случае движется в этом направлении, и кто-то должен быть рядом, чтобы отстаивать конкуренцию.

Примерно в это же время он начал считать, что цивилизация в целом, вероятно, обречена. В личной переписке Такер также писал, что «капитализм, по крайней мере, терпим, чего нельзя сказать о государственном социализме или коммунизме».

Генри Луис Менкен

Пессимизм, овладевший Такером, ознаменовал начало темного века анархизма — периода с 1908 по 1950-е годы, когда преобладали коммунисты, укравшие этот термин, а пламя индивидуалистического анархизма поддерживалось лишь горсткой людей.

Одним из наиболее значимых персонажей этого периода был Г.Л. Менкен, знаменитый журналист, посвятивший большую часть своей карьеры обличению излишеств правительства. Поскольку индивидуалистический анархизм к тому времени был слишком малоизвестен, Менкен не называл себя анархистом, чтобы избежать ассоциации с анархистами-коммунистами, но он, безусловно, был знаком со старым анархизмом и питал к нему ностальгию.

Откуда мы это знаем? Что ж, есть несколько доказательств. Во-первых, в 1919 году Менкен напишет: «Каждый нормальный человек должен испытывать искушение временами поплевать на свои руки, поднять черный флаг и начать резать глотки»29. Черный флаг, на который он ссылается, — это черный флаг анархизма.

Позже Менкен опубликует словарь цитат, в число которых включил несколько, касающихся государства, из Прудона и других классических анархистов. Менкен также недвусмысленно сетовал на захват термина «анархизм» коммунистами, в какой-то момент написав обличение старого соперника Такера, Иоганна Моста, и противопоставив его взгляды философии личного героя Менкена, Фридриха Ницше, которого Менкен считал анархистом. Он писал:

Само собой очевидно, что анархия, которую проповедовал Ницше, сильно отличается от той сивушной, расхристанной анархии, которую проповедует герр Мост и его немытые последователи. Последний предполагает приостановку действия всех законов, чтобы слабые могли избежать естественной и законной эксплуатации сильными, тогда как первый обращает слабых фактически в рабство и подчиняет их законам господствующего класса, который в том, что касается отношений его членов друг к другу, не признает никаких законов, кроме закона естественного отбора.

У среднестатистического американца или англичанина само название «анархия» вызывает содрогание, потому что оно неизменно вызывает в воображении картину страны, терроризируемой низколобыми убийцами со спутанными бородами, несущими бомбы в одной руке и кружки с пивом в другой. Но на самом деле нет никаких оснований полагать, что, если бы завтра все законы были отменены, подобная сволочь пережила бы этот день. Они несостоятельны при нашем нынешнем патернализме и были бы несостоятельны при дионисийской анархии30.

Неудивительно, что в 1923 году Менкен использовал применительно к себе слово «либертарианец», предложенное Такером, и хотя он не часто употреблял это слово, впоследствии оно было воспринято новым либертарианским движением 1950-х годов. Чтобы понять это новое либертарианское движение, вы должны разобраться в довольно малоизвестной фигуре по имени Фрэнк Ходоров.

Фрэнк Ходоров

Ходоров писал для журнала Менкена «The American Mercury» и, как и Менкен, в основном был согласен с классическими анархистами, но презирал коммунистическое направление, которое приняло движение. Размышляя о любви к анархизму в юности, Ходоров позже напишет:

Я не знаю, обратился ли я к Кропоткину и Прудону потому, что они снабдили меня аргументами, с помощью которых можно было опровергнуть социалистов в кампусе, или потому, что они много писали об индивидуализме, который, похоже, укоренился в моем характере31.

В этой цитате он упоминает Кропоткина, анархо-коммуниста начала XX века. Ходоров дистанцировался от термина «анархист», когда оценил степень враждебности современных анархистов к частной собственности, написав:

Если человек не может пользоваться плодами своего труда без разрешения или препятствий, он попадает в рабство к тому, кто присваивает его собственность; раб не имеет прав собственности.

Кроме того, рассуждал я, отмена частной собственности может быть осуществлена только при вмешательстве всемогущего государства, которое анархисты так стремились уничтожить. Это несоответствие обуздало мою недолгую страсть к анархизму32.

Подобно Менкену, Ходоров обрел себя преимущественно в общении с американскими правыми, хотя всегда громогласно отвергал ярлык консерватора, заявляя: «Что касается меня, я дам в нос любому, кто назовет меня консерватором. Я радикал»33.

Именно Ходоров первым испустил боевой клич современных либертарианцев «Налоги — это кража» в своем памфлете 1947 года «Налогообложение — это грабеж». И именно этот памфлет привлек внимание молодого студента по имени Мюррей Ротбард.

Мюррей Ротбард

Ротбард вырос в обстановке марксизма и коллективистского анархизма. Его родители в молодости были анархо-коммунистами, но впоследствии отошли от этой идеологии. Однако в их библиотеке все же имелась книга Пауля Эльцбахера «Анархизм», которую быстро обнаружил юный Ротбард. Сам Эльцбахер не был анархистом, но многие из них ценили его книгу как исторический источник еще долгое время после ее публикации в 1900 году. Среди них был и Стивен Баингтон, анархист-индивидуалист и постоянный автор журнала Такера «Liberty».

Из-за исторической ценности книги и того, что в ней подробно обсуждались Бенджамин Такер и «Liberty», Баингтон перевел работу на английский язык для публикации в «Liberty». Именно этот перевод молодой Ротбард прочтет несколько десятилетий спустя, в своей ранней юности. Будучи вначале палеоконсерватором, после прочтения памфлета Ходорова «Налогообложение — это грабеж» Ротбард стал учеником Ходорова, который, в свою очередь, познакомил его с работами Г.Л. Менкена.

Впечатленный бескомпромиссностью их критики государства и заинтригованный их отсылками к анархии, Ротбард решил изучить анархизм более тщательно. Тогда, в конце 1940-х годов, индивидуалистический анархизм был весьма малоизвестной доктриной, находящейся глубоко в тени самопровозглашенных коммунистических анархистов.

Тем не менее, Ротбард уже знал о Такере из книги Эльцбахера, которую он читал в детстве, и решил изучить его. По счастливой случайности единственная в мире библиотека, в которой хранился архив Такера, находилась в Нью-Йорке, где жил Ротбард. После энергичного прочтения «Liberty» зимой 1949 года Ротбард принял анархию. Той же зимой он посетит семинар Людвига фон Мизеса и также будет обращен в австрийскую экономическую школу.

Прудон и Такер писали во времена, когда доминирующей школой экономической мысли была классическая экономика Адама Смита, что привело к принятию ими трудовой теории стоимости и их вере в то, что процент и рента будут устранены свободной рыночной конкуренцией.

Однако знания, почерпнутые из австрийской экономической школы, привели Ротбарда к отказу от этой идеи, и он объединил экономические взгляды Мизеса с политическими взглядами Такера, чтобы сформировать ядро новой идеологии, которую он позже назовет «анархо-капитализмом». Ротбард объяснит это в своем эссе «Доктрина Спунера-Такера: взгляд экономиста», где он высоко оценит Такера наряду с другим анархистом-индивидуалистом, о котором, я уверен, знают многие анархо-капиталисты: Лисандром Спунером. Однако Ротбард также уточнит свою похвалу, отметив, что возражал против их экономических взглядов. Он пишет:

Прежде всего, я должен начать с подтверждения своего убеждения в том, что Лисандр Спунер и Бенджамин Такер были непревзойденными политическими философами и что сегодня нет ничего более необходимого, чем возрождение и развитие в значительной степени забытого наследия, которое они оставили политической философии.

Поэтому я испытываю сильное искушение назвать себя «индивидуалистом-анархистом», за исключением того факта, что Спунер и Такер в некотором смысле упредили права на это название для своей доктрины, и что с этой доктриной у меня есть определенные различия.

Политически эти различия незначительны, и поэтому система, которую я отстаиваю, очень близка к их системе; но с экономической точки зрения различия существенны, и это означает, что мой взгляд на последствия применения нашей более или менее общей системы на практике очень далек от их взглядов34.

Современные коллективистские анархисты часто любят приводить пару цитат, вырванных из контекста, чтобы заявить, что Ротбард и его последователи не являются анархистами. Во-первых, Ротбард писал:

Одним из отрадных аспектов нашего роста стало то, что впервые на моей памяти мы, «наша сторона», вырвали у врага ключевое слово. Другие слова, такие как «либерал», изначально отождествлялись с либертарианцами-индивидуалистами, но были захвачены левыми этатистами, что вынудило нас в 1940-х годах называть себя довольно неубедительно «истинными» или «классическими» либералами.

«Либертарианцы», напротив, долгое время были просто вежливым словом для левых — то есть выступающих против частной собственности — анархистов, либо коммунистического, либо синдикалистского толка. Но теперь мы завладели им, причем более справедливо с точки зрения этимологии — ведь мы были сторонниками индивидуальной свободы и, следовательно, права человека на свою собственность35.

То есть, здесь Ротбард как бы признает, что украл слово «либертарианец» у коммунистов, но, как я отмечал ранее, слово «либертарианец» вошло в постоянное употребление у коммунистов, на которых ссылается Ротбард, примерно на рубеже XX века, а до этого оно попеременно использовалось обеими сторонами, хотя первоначально оно было придумано коммунистом Жозефом Дежаком.

Однако в XX веке этот термин был впервые использован «нашей стороной» по предложению Дина Рассела36, за которым вскоре последовал Фрэнк Ходоров. Участие Ходорова заставляет меня подозревать, что это влияние времени, когда он был анархистом, но я не могу этого доказать. В любом случае, в этой цитате Ротбард имеет в виду слово «либертарианец», а не «анархист», и несколько иронично, что современные ротбардианцы на самом деле имеют гораздо больше исторических прав на слово «анархист», чем на слово «либертарианец».

«Ага!» — скажут коллективисты, — «а как же цитата Ротбарда, где он говорит: „мы не анархисты“?». Что ж, давайте посмотрим на эту цитату в контексте. Цитата следующая:

Мы должны сделать вывод, что на вопрос «являются ли либертарианцы анархистами?» просто невозможно ответить, исходя из этимологических соображений. Расплывчатость самого термина такова, что либертарианская система будет считаться анархистской для одних и архистской для других. Поэтому мы должны обратиться к истории за разъяснениями; здесь мы обнаружим, что ни одна из провозглашенных анархистских групп не соответствует либертарианской позиции, что даже лучшие из них имеют нереалистичные и социалистические элементы в своих доктринах.

Более того, мы обнаруживаем, что все нынешние анархисты — иррациональные коллективисты, а значит, находятся на противоположных полюсах от нашей позиции. Поэтому мы должны сделать вывод, что мы не анархисты, а те, кто называет нас анархистами, не стоят на твердой этимологической почве и ведут себя совершенно неисторично. С другой стороны, очевидно, что мы не являемся и архистами: мы не верим в установление тиранической центральной власти, которая будет принуждать как тех, кто не проявляет агрессии, так и тех, кто ее проявляет. Возможно, тогда мы могли бы назвать себя по-новому: не-архисты37.

Первое, что следует отметить в этой цитате, — это то, что она взята из статьи, которую Ротбард никогда не публиковал, и что она противоречит точке зрения, которую Ротбард неоднократно излагал в других источниках как до, так и после того, как она была написана в середине 1950-х.

Ротбард называл себя «анархистом частной собственности» в частной переписке к 1950 году, в книге «Предательство американских правых» Ротбард недвусмысленно заявляет: «Я стал анархистом», и то же самое он говорит в беседе о своем идеологическом развитии в 1981 году, и это лишь пара кратких примеров.

Во-вторых, если внимательно сравнить эту цитату с тем, что он написал в «Доктрине Спунера-Такера», то единственная разница заключается в том, что в том тексте он подчеркивает, что его разногласия со Спунером и Такером по поводу реальных политических установок незначительны.

Даже в «неархистской» статье его главная мысль заключается в том, что большинство его современников, называвших себя анархистами, были коммунистами, и он хотел дистанцироваться от них. И кто может его винить? Со времени последнего конгресса в Сент-Имье в 1877 году коллективистские анархисты стали только хуже.

Деградация коллективистов

Одни из них приберут к рукам идеи Прудона, превратив их в синдикализм, и сформируют протофашистский «Круг Прудона». Другие превратятся в хомскианцев или в то, что Кит Престон назвал «анархо-социал-демократами»38. Несмотря на сильное искажение прудоновского слова «анархизм», о первых анархо-коммунистах можно сказать, что они, по крайней мере, искренне представляли себе свободу. Например, «Черная армия» Махно отменит налоги и откажется контролировать работу железных дорог Украины.

Но ни одного из этих достоинств нельзя найти у Ноама Хомского и его современных последователей, называющих себя анархистами. Это люди, которые говорят: «Может быть, когда-нибудь мы будем против государства», но на деле поддерживают его рост на каждом шагу, так называемые анархисты, влюбленные с головой в то самое государство всеобщего благосостояния, которое Бисмарк впервые использовал для подавления революционных настроений. Хомский даже высказался в поддержку контроля над оружием. Полный бред!

Не все из них настолько плохи. Мюррей Букчин, например, гораздо серьезнее относился к анархизму и, следовательно, не так яростно враждовал с либертарианством в духе Ротбарда. В какой-то момент он сказал:

Люди, которые сопротивляются власти, защищают права личности, пытаются во времена растущего тоталитаризма и централизации отвоевать эти права — это и есть настоящие левые в Соединенных Штатах. Будь они анархо-коммунистами, анархо-синдикалистами или либертарианцами, которые верят в свободное предпринимательство, я считаю их настоящим наследием левых, и идеологически я чувствую себя гораздо ближе к таким людям, чем к сегодняшним тоталитарным либералам и марксистам-ленинцам39.

Неудивительно, что в итоге Букчин разочаровался в анархистском движении и под конец своей жизни перестал называть себя этим именем. К счастью, его идеи продолжают жить и в некоторой степени реализованы в Рожаве.

Заключение

В любом случае, я надеюсь, что смог прояснить некоторые моменты истории анархизма и индивидуалистическую родословную ротбардианского анархизма, от Прудона, Шоде и Такера, Менкена и Ходорова до Ротбарда. Ротбард был анархистом еще до того, как стал австрийцем, и его философия анархо-капитализма — это просто анархизм Спунера, Такера и Прудона через призму более современного экономического анализа. Коллективисты тем временем пытались скрыть правду на каждом шагу.

Бакунин лгал о Прудоне и оправдывал убийство Шоде, затем Малатеста предал Бакунина и еще больше приблизил идеологию к Карлу Марксу. И теперь Ноам Хомский, который даже не может соответствовать искреннему антиэтатизму Малатесты или Кропоткина, имеет наглость говорить, что мы не настоящие анархисты?

К счастью, их нытье, похоже, не очень эффективно. Сегодняшние анкапы отвоевали мантию анархизма у его коллективистских узурпаторов. В заключение я хотел бы привести последнюю цитату Бенджамина Такера на эту тему: «Они не могут ответить Прудону; они не примут его; они должны лгать о нем. Но они должны лгать более изощренно»40.

Примечания